Программу "Путешествие в Эрмитаж" ведет из петербургской студии "Радио России" Анна Всемирнова. В этом году, в ходе большого юбилея Эрмитажа (музею в декабре исполняется 250 лет) свои юбилеи отметят и коллективы, и лаборатории. Так, Лаборатория научной реставрации монументальной живописи отмечает 60-летие. Сегодня мы завершим знакомство с лабораторией, начатое в предыдущих выпусках программы. Крупнейший специалист-реставратор Павел Иванович Костров стоял во главе этого коллектива, призванного сохранять для современников и будущих поколений памятники древнего искусства. Простите меня за несколько высокий стиль, но это именно так. Судьба памятника во многом решается здесь. Песок и земля древних крепостей, как фрески и скульптуры храмов – неизменные составляющие таинства профессии. Постоянные перемещения из эпохи в эпоху учат быть предельно внимательным и чутким к границам времени и пространства. К примеру, залы экспозиции Древнего Египта имеют особую атмосферу в Эрмитаже, согласитесь. А если это фондохранилище! Теперь, правда, в современном комплексе "Старой Деревни", а не под сводами дворца. Рассказывает заведующая лабораторией Аделия Михайловна Бляхер. А. Бляхер: Мы реставрировали египетские саркофаги. Реставрация проходила в самом хранилище саркофагов в Эрмитаже. Сейчас, к счастью для них, они уже перевезены сюда, и они будут находиться в очень хороших условиях. Работа проходила в Хранении, а там, в Хранении, и мумии лежат. Так вот, приходя на работу, я каждое утро говорила им: "Здравствуйте", а, уходя, говорила: "До свидания". На всякий случай. Трогать египетские вещи – как бы такая опасочка какая-то. Начитаешься об экспедиции Г. Картера, о гробнице Тутанхамона, и уже так немножко закрадывается. А утром пришёл, поздоровался и вечером попрощался. Тихо, спокойно, хорошо. В мире и согласии с ними мы прожили то время, за которое были отреставрированы саркофаги. И для нас это… Знаете, Керченский саркофаг, I век, античный. У него роспись внутри саркофага. Людмила Петровна Гаген полгода сидела в саркофаге и укрепляла эту роспись. И Людмиле Петровне я говорю: "Ну, как, Люсенька?". Она говорит: "Да, знаете, Аллочка, ничего, вполне нормально". Так что мы – люди привычные ко всему. Откуда же приходят к вам сотрудники в эту лабораторию? Это большая проблема всегда. Потому что, если бы вас слушали так, как вы рассказываете, то пришли бы романтики, безусловно. Но ведь это всё-таки труд. И не всегда романтический. А. Бляхер: Дело вот в чём. Изначально Павел Иванович (Костров) набирал людей, которые были по профессии очень разными: археологи, я вот училась в университете на искусствоведа на историческом факультете. И всему, что мы умеем, мы учились у старого поколения. Высших реставрационных учебных заведений тогда не было. И в Академии художеств тоже ведь не учили тогда? А. Бляхер: Не могу вам точно сказать, с какого времени там есть факультет. И в Мухинском училище есть факультет монументальной живописи и реставрации тоже. Есть ещё училище Рериха, которое выпускает очень хороших специалистов. И у нас, как работали 14 человек когда-то, так они и работают, никто не уходит. Потому что эту работу люди не бросают. Понимаете, никто не рвётся куда-то уйти, где-то заработать денег. Потому что, если ты этим начал заниматься, то уже понимаешь, что это твоё навсегда. Учились, смотрели, как руки, каким концом приделаны, тем или не тем. Не тем – таких у нас практически не было. И такую работу делают, как отпилить и отколоть? А. Бляхер: Нет, у нас есть один мужчина, это Артём Степанов. Он очень помогает всем в этом. Но остальные тоже всё это умеют делать. Даже электропилой работать. Причём ювелирно, я полагаю, потому что иные варианты с ней невозможны. А. Бляхер: Сейчас появилась техника. Нам сейчас купили фрезеры, чтобы мы в пенопластовой монтировочной плите могли сделать углубления. А раньше скальпелем их ковыряли. Сейчас просто уже есть техника, которая облегчает труд. В лаборатории реставрации мне довелось увидеть и красивую женскую фигуру – незнакомка из древней крепости Топрак-кала. Благодаря археологическим раскопкам можно увидеть нынче величественные руины древней укреплённой столицы античного Хорезма и понять, может быть, её жизнь. Топрак-кала означает "Грунтовая или Пыльная крепость". Возникновение городища относится к началу I тысячелетия нашей эры. Не похоже, чтобы такая гордая осанка была у жительницы ремесленной городской застройки. Скорее, это обитательница дворца. Благодаря археологам восстановлены общие контуры планировки резиденции правителей Хорезма. И выяснилось, что во дворце было более 100 помещений – больших залов, анфилад жилых комнат, внутренних двориков. Вдоль стен на возвышениях располагались статуи и горельефы, изображающие царей и цариц, богов-покровителей и вооружённых воинов, охранявших властелина Хорезма. Царь восседал в так называемом "Зале побед". По обе стороны от тронного места размещены парящие аллегорические женские фигуры в длинных развевающихся драпировках. Что видела эта статуя или, может быть, живая невольная свидетельница, которую превратили в камень? Как бы то ни было, она стоит теперь перед нами, восхищая всех входящих благодаря стараниям художника-реставратора… О. Викторова: Викторова Ольга Сергеевна. Без головы барышня была найдена при раскопках на территории Узбекистана в древней крепости Топрак-Кала в 1948 году. И до 1959 года она хранилась в МАЭ (Музее антропологии и этнографии им. Петра Великого или Кунсткамере). В 1959 году передана была в Эрмитаж, и уже хранилась у нас. Какого времени она? О. Викторова: III-IV век. Как предполагают хранители, она находилась в каком-то парадном зале. Это было как украшение. Вероятно, их было несколько, потому что в Хранении находится ещё одна такая барышня. То есть, видно, их был целый ряд, наверное, вдоль стены. Жалко, мы не можем себе представить голову. А что вы с ней делали? Я смотрю какие-то ванны. Вы её купали? О. Викторова: Во-первых, она была в очень плохом состоянии, когда к нам поступила. Она вся расслаивалась. А что за материал, из которого она сделана? О. Викторова: Глина. У неё коркой отошло. Сверху вся поверхность как корка была. И она была очень тяжёлая. Она полностью была срезана вместе с лёсом и вмонтирована в громадную гипсовую плиту. Просто была неподъёмной, весила более 100 кг. Но постепенно убрали: вначале гипс, потом лёс. Отбивать приходилось аккуратно молотком? О. Викторова: Стамеской и молотком. И пилили. Вы представляли себе работу реставратора в таком виде, когда сюда пришли? О. Викторова: Нет, я не думала, что будет так, да ещё окажется тяжело физически. Укрепили её на всю глубину. Сейчас приблизительно толщина её где-то сантиметра 2-3. То есть, все эти очаровательные женские округлости, если её повернуть тыльной стороной, представляют собой теперь пустоты? О. Викторова: Да, заполненные пеной. Когда убрали большую часть лёса и пропитали, она стала крепкой. Лёс очень солёный, а соль сильно разрушает и скульптуру, и живопись. Сейчас она смонтирована на деревянный подрамник и пену, которую мы сами здесь изготавливаем. Теперь она, в общем-то, лёгкая. Её можно возить на выставки куда-то, экспонировать. И ещё об одном памятнике, сохранённом для потомков специалистами Эрмитажа, хочу сказать в нашей программе. Среди памятников древнерусского ювелирного искусства в собрании Новгородского кремля есть кратир – большой сосуд или чаша конической формы с двумя ручками по бокам. Такие чаши в Византии использовали для смешивания вина с водой в церкви в таинстве святого причастия. Сегодня сверкающее изображение кратира можно увидеть в сети Интернет. А год назад, когда он был доставлен в лабораторию научной реставрации металла к Игорю Карловичу Малкиелю, кратир, можно сказать, был тяжелобольным пациентом. Рассказывает главный хранитель Новгородского музея-заповедника Наталья Гормина. Н. Гормина: Собрание декоративно-прикладного искусства – это одно из самых сильных и значительных, наверное, в нашей стране, причём там есть и памятники домонгольского периода времени. И та вещь, о которой мы сегодня говорим, – это памятник, происходящий из Софийского собора. Кратиров два, и они опубликованы в замечательном каталоге, который готовила Ирина Анатольевна Стерлигова вкупе с сотрудниками многих музеев страны, посвященном Великому Новгороду. Кратир был на выставке "Святая Русь" в Париже, открывали ею Год Российской Федерации во Франции. Скрипя сердцем, конечно, мы его вывезли. Состояние предмета было очень сложным. Я не говорю уже о поверхностных загрязнениях, окислах и т.д., а рукоятия были расшатаны, там были трещины. Он у нас стоял на выставке десятилетиями, практически предмет не трогали. Он уникален, все боялись. Да и не было достаточной квалификации у наших реставраторов, чтобы им заниматься. Анализ предмета показал, что он требует реставрационного вмешательства. И вот во время всех этих распаковок, когда происходят контакты между хранителями, мы встретились с Игорем Карловичем, познакомились и он, посмотрев ещё ряд предметов, спросил, а не хотели бы мы их отреставрировать и что он мог бы это сделать. Так завязались наши контакты. Мы стали думать. Рисковать такой вещью тоже, вы сами понимаете, большая ответственность для всех нас. Всё-таки мы выбрали кратир, потому что состояние его сохранности было угрожающим. Предмет этот уникален. И надписи, которые на нём, и надпись, которая упоминает имя мастера Константина Косты, и изображения, и масштабность предмета, и использование большого количества драгоценного металла. Конечно, это вещь замечательная. И мы очень боялись. Но в принципе мы очень довольны. Были постоянно в курсе. И что здорово – были сделаны интересные открытия не только по составу материала, конечно. Благодаря вашим лабораториям была проведена химико-технологическая экспертиза экспоната, чего нам и не снилось. Как говорится, мы не могли об этом и мечтать. Мы получили состав черни, подтверждение того, что этот памятник действительно древний, средневековый. Тем не менее, возникли какие-то новые темы, новые предположения, новые истории, которые требуют дальнейшего развития, публикаций, изучения. Плюс это толчок вперёд. Это, конечно, здорово. Это перспективы развития нашей науки, проведения каких-то совместных мероприятий. От всего коллектива, особенно от нашей хранительской службы я приношу свою благодарность. Добавим, в коллекции Новгородского музея-заповедника находится ещё один кратир, другого мастера – Братилы. Этот похожий памятник тоже упоминается в летописях и документах Софийского собора XVII века. О самых главных операциях в реставрации кратира говорит Светлана Малкиель. С. Малкиель: Кратир, конечно, мы брали дрожащими руками, потому что действительно он был в очень плачевном состоянии. Ручки были подвижны. Одна из них была отделена от тулова. Были убраны какие-то окислы, были убраны следы олова с помощью фибро-лазера. Были проведены исследования составов металла, состава позолоты, состава черни с помощью анализатора металлов. И опять же мы увидели очень интересные на поверхности красные следы, то есть, мы тоже изучали их состав, в составе – канитель, пчелиный воск, следы золота, канифоль. То есть, все материалы этих исследований переданы, схемы, картограммы, фотографии. Всё это передано хранителям. Ну, им дальше работать со всем этим, изучать. А нам хочется надеяться, что наша совместная работа будет интересна не только специалистам-реставраторам и музейным сотрудникам, но и всем тем, кто увлекается историей Древней Руси и приходит в наши музеи.