МАКСИМОВ: Даниил Страхов сегодня у нас в гостях. И я хочу сейчас прочитать такие слова: «Экстраординарный музыкально-драматический проект Натальи Семеновой «Магия музыки. Магия слова» состоится 22 марта в Московском международном Доме музыки. В нем участвует Дмитрий Назаров, (который не так давно сидел на вашем месте), Сергей Шнырев» и вы. Что это за проект? СТРАХОВ: Там участвуют не только вышеперечисленные актеры, там также участвует Алексей Айги со своей прекрасной музыкой и со своим замечательным оркестром. Музыка, которую он там исполняет, оригинальна, то есть, написана специально для этого проекта. Это стихи разных поэтов соответственно в исполнении трех разных артистов, которые перемежаются оригинальной музыкой Айги, а также органной музыкой и также живой. Это такой, ну, для меня вообще новая проба. МАКСИМОВ: Что за поэты? СТРАХОВ: Поэты самые разные, начиная от Бродского, от Блока, заканчивая Рыжим, Гандлевским, Кенжеевым. То есть, на самом деле, у каждого из нас есть свои любимцы, причем время от времени эти любимцы меняются, и когда я прочитал некий сценарий этого проекта, мне показалось, что это невозможно, невозможно соединить Блока с Рыжим. Ну, это как-то совсем, ну, вообще в никуда. Казалось, какая-то в этом профанация. Оказалось, совсем наоборот. Наталья Семенова как-то смогла нас объединить и удивительным образом это зазвучало. Как бы про что, сказать сложно, потому что, когда три актера читают стихи, про что? Про все. МАКСИМОВ: А вы читаете кого? СТРАХОВ: Я читаю Рыжего, Самойлова, Кенжеева, Гандлевского, наверняка кого-то еще забыл. МАКСИМОВ: Я вам хочу сказать, что Рыжий и Самойлов объединяются так же тяжело, мне кажется. Это ваш выбор? СТРАХОВ: Да, это мой выбор. МАКСИМОВ: По принципу – самое любимое только для вас. СТРАХОВ: Вы знаете, нет, не только по этому принципу. Эти стихи каким-то образом отфильтровались сами по себе, потому что Самойлов тоже разный. И помимо некоего внутреннего развития всего спектакля есть еще развитие каждого из трех поэтов, трех чтецов, трех актеров, и все это как-то уложилось в результате в мое внутреннее развитие. Если я начинаю с Самойлова, молодого Самойлова «Два мальчика, два тихих обормотика», а заканчиваю какими-то довольно серьезными трагическими стихами Рыжего, все укладывается в какую-то свою историю. МАКСИМОВ: Вы понимаете, что на моем месте любой человек бы вам сейчас сказал: вы нам, наверное, что-нибудь прочитаете? Тут совершенно не надо быть очень умным, чтобы это предложить. Я хочу сказать, что просто, поскольку это радио, а не телевизор, чтобы не возникало паузы, что вот сейчас Данила взял текст, напечатанный на бумажке, вот это такой важный момент. СТРАХОВ: Напечатанный на бумажке, потому что, конечно, не хочется запнуться, потому что есть волнение. МАКСИМОВ: Нет, я к тому, что не на гаджете, а перепечатанный на компьютере текст. СТРАХОВ: Ну, не от руки написанный. Наверное, сложно начать и с Рыжего, и с Самойлова, а я начну с того, с чего начать еще сложнее – с Гандлевского, которого мало, на самом деле, кто знает. МАКСИМОВ: Если поэт может быть известным в наше время, то Гандлевский один из самых известных. СТРАХОВ: Среди фанерных переборок И дачных скрипов чердака Я сам себе далек и дорог, Как музыка издалека. Давно, сырым и нежным летом, Когда звенел велосипед, Жил мальчик – я, по всем приметам, А, впрочем, может быть, и нет. – Курить нельзя и некрасиво… Все выше старая крапива Несет зловещие листы. Марина, если б знала ты, Как горестно и терпеливо Душа искала двойника! Как музыка издалека, Лишь сроки осени подходят, И по участкам жгут листву, Во мне звенит и колобродит Второе детство наяву. Чай, лампа, затеррасный сумрак, Сверчок за тонкою стеной Хранили бережный рисунок Меня, не познанного мной. С утра, опешивший спросонок, Покрыв рубашкой худобу, Под сосны выходил ребенок И продолжал свою судьбу. На ветке воробей чирикал - Господь его благослови! И было до конца каникул Сто лет свободы и любви! МАКСИМОВ: Скажите, вы еще что-то почитаете нам? СТРАХОВ: Еще? Подряд? МАКСИМОВ: Ну, давайте подряд, а потом я вас спрошу. СТРАХОВ: А, как вы. Хорошо. МАКСИМОВ: Хорошо, мне понравилось просто, вот так хорошо сидишь, слушаешь хорошие стихи, хорошее дело. СТРАХОВ: В Свердловске живущий, Но русскоязычный поэт, Четвертый день пьющий, Сидит и глядит на рассвет. Промышленной зоны Красивый и первый певец Сидит на газоне, Традиции новый отец. Он курит неспешно, Он не говорит ничего. Прижались к коленям его Печально и нежно Козленок с барашком, И слез его очи полны. Венок из ромашек, Спортивные, в общем, штаны Кроссовки и майка - Короче, одет без затей, Чтоб было не жалко Отдать эти вещи в музей. Следит за погрузкой Песка на раздолбанный ЗИЛ - Приемный, но любящий сын. Поэзии русской. МАКСИМОВ: Это чьи стихи? СТРАХОВ: Это Рыжий. МАКСИМОВ: Скажите, пожалуйста, мне всегда было интересно, это же такой все равно спектакль – чтение стихотворений, это тоже такой выход к зрителю. Вы это все ставите сами себе или есть люди, которым вы читаете, и они вам что-то режиссируют? СТРАХОВ: Ну, конечно, нас всех объединила Наташа Семенова. Но если говорить про какую-то внутреннюю кухню, то здесь, конечно, постольку поскольку я читаю от себя, от первого лица, какие-то ее ощущения и призывы я взял, а что-то все-таки сделал по-своему. Я имею в виду внутреннюю вот эту какую-то структуру того, как я это делаю. МАКСИМОВ: То есть, в данном случае нельзя говорить, что вы к этому относитесь, как к роли, когда есть роль, есть режиссер и так далее? СТРАХОВ: Ну, это, конечно же, ну, любая роль все равно это трансляция себя, понимаете, здесь какая-то очень тонкая грань и не всегда ее видно. В частности, допустим, Дмитрий Назаров выходит в костюме, Сережа Шнырев выходит в пиджаке, а я выхожу, ну, я не скажу в каких-то лохмотьях, но мой костюм, он совсем какой-то другой, он, скорее, куда-то относится к какому-то совсем неформальному общению, в нем нет официоза, в нем нет ощущения рампы, я стараюсь в этом смысле быть ближе к зрителю, потому что и стихи у меня такие, они совсем без подачи. Полностью интервью с гостем слушайте в аудиофайле.